Написать отчет теперь уже не составляло труда. Понятно, что в основу его легли весьма сомнительные материалы (за что купили, как говорится, за то и продали). Перепроверить полученные сведения не удалось. Да и не хотелось. Кому охота встретиться при этом с воинственно настроенными туземцами, рискуя собственной головой.
И байка пошла гулять по белу свету, обрастая по пути новыми живописными подробностями. К ХVIII веку они стали настолько устрашающими, что не выдержали уже англичане. Они организовали собственную проверку. Но и она не дала нужных результатов. Полученные ими сведения оказались еще более фантастическими.
В конце ХVIII века на Яве побывал еще один голландский естествоиспытатель – Фёрш, врач по профессии. Ничего путного в отношении яда он тоже не разузнал, хотя и написал о своей поездке пространное сочинение. В нем он подтвердил ботаническую сказку своего соотечественника. Вот что утверждалось в его труде: «Здесь внутри острова растет опаснейшее дерево, которое убивает не только коснувшихся его, но и всех, которые осмелятся к нему подойти на значительное расстояние. Даже на окружающие его растения действует оно убийственно, почему и стоит одиноким посреди пустынной долины, окруженное вокруг на три мили лишь костями зверей и человека». В этой зоне нет даже ни мышей, ни крыс, ни паразитов. Неосторожно подлетевшая птица тоже находит здесь погибель.
Один из таких же незадачливых путешественников, по словам исследователя растительности Малайского архипелага профессора В. М. Арнольди, пошел еще дальше в своих фантазиях. Он увеличил радиус поражающего действия анчара до 15 миль. «Вся эта пустынная местность, – утверждал он, – настоящая долина смерти!»
Тут перемешана правда с вымыслом. Дело в том, что на Яве и впрямь есть места массовой гибели животных и птиц, иногда находят здесь смерть и люди. Но гибнут они по другой причине – от ядовитых выделений из вулканов и трещин земли. Главным образом от углекислого газа и паров серы, которые скапливаются в понижениях рельефа. Доказал это в 1837 году У. Х. Сайкс, который посетил одну из так называемых долин скелетов. Он оставил здесь на ночь собак и кур, а наутро обнаружил их мертвыми.
Ущелья и долины смерти есть, кстати, также в США, Италии и даже на российской Камчатке – на территории Кроноцкого заповедника. Но «злокозненные» деревья тут тоже ни при чем. В колорадской смертоносной зоне, например, одно время массово (стадо за стадом) гибли овцы и другие домашние животные. От земли здесь исходил неприятный запах, напоминающий чесночный, а цветы пахли испорченными яйцами. Виновником же трагедий оказалась почва, сильно зараженная ядовитым селеном. Из почвы он поступал в растения и дальше по экологической цепочке в тела различных животных. Концентрация его в клетках всего лишь в 0,001 % делала растения опасными для жизни.
В Камчатской долине смерти (наиболее опасный ее участок размером всего 50 на 100 метров), помимо двуокиси углерода, сероводорода, сероуглерода и некоторых других вулканических газов, в приземном слое воздуха в 1982 году были обнаружены высокотоксичные цианистые соединения. Они вызывали гибель даже таких крупных и подвижных зверей, как медведи и росомахи. Растительности же здесь почти нет вообще.
Вернемся, однако, к сочинению Фёрша.
Зловещая слава о дереве-убийце, казалось бы, должна была вмиг образумить других любопытных и остановить смертельно опасные к нему походы. Ведь людская молва о леденящих кровь событиях распространяется мгновенно. А вояжи к гибельному растительному объекту, как ни странно, продолжались. Об этом свидетельствуют рисунки тех лет: под древесной кроной зеленого душегуба, наряду с животными, разбросаны явно и человеческие кости. Причем в великом множестве. Как объяснить людское безрассудство?
Оказывается, очень просто, если верить Фёршу. Он терпеливо разъясняет загадку костных нагромождений: это, якобы, останки преступников, приговоренных за свои злодеяния к смерти. Их принудительно приводили сюда и давали весьма своеобразный шанс выжить. Надо было исполнить лишь единственное поручение местных повелителей: сходить к упасу (туземное название ядовитого дерева) и набрать из него яда для обработки стрел. Ну а там уж как кому повезет.
Здесь и дальше любопытно проследить развитие событий в ботаническом сочинении и в стихотворении Пушкина. В поэтическом изложении они выглядят так:
Но человека человекПослал к анчару властным взглядом,И тот послушно в путь потекИ к утру возвратился с ядом.
Сходство в действиях, как видим, почти полное.
Исследуем далее.
У Фёрша: в случае благополучной доставки опасного груза осужденных ждало прощение. Но счастье улыбалось немногим. Назад возвращался лишь один человек из десяти (от такого счастливца голландец, по его словам, и узнал о свойствах дерева). Остальные погибали от вредных испарений. От полутора тысяч загнанных сюда людей в живых через два месяца осталось не более трехсот. Спастись от летучей смерти, как свидетельствуют и другие источники такого рода, можно было только при попутном ветре, который дул бы в сторону упаса и, следовательно, относил бы от человека ядовитые газы.
Румпф, если вспомнить его труд, вообще рекомендовал подходить к дереву, лишь основательно подготовившись: закутав голову, руки и ноги платками. Иначе смельчака поразит жестокий озноб и он упадет тут же без сознания. Дальнейшее нетрудно представить.
Пушкин же рисует финал следующим образом:
Принес – и ослабел и легПод сводом шалаша на лыки,И умер бедный раб у ногНепобедимого владыки.
Как видим, путник у него, набрав смертоносного яда, все же возвращается и умирает не сразу и не у дерева. Но грозный образ анчара от этого не только не меркнет, а проступает с еще более потрясающей силой.
Сочинение голландского хирурга, несмотря на отдельные случаи неодобрения со стороны современников (некоторые прямо называли это ложью), было переведено на многие языки. Приведенные в нем сведения мало-помалу проникли во все европейские руководства по естественным наукам и долго еще будоражили умы. Неудивительно, что каким-то образом эта ботаническая сказка дошла и до Пушкина.
Соблазнился увлекательным материалом и Томас Майн Рид, автор многих приключенческих романов. В книге «В дебрях Борнео» он посвятил данной теме целых три главы. Удивительные события происходят у него под большим деревом, где останавливаются потерпевшие кораблекрушение путешественники. Они разжигают там костер, чтобы приготовить ужин.
Дерево выглядит густым и развесистым, с ярко-зелеными глянцевитыми листьями, образующими сплошной шатер. Лучшего места для отдыха невозможно и придумать. Но очень скоро все пятеро чувствуют странную дурноту, которая выражается легким головокружением и подташниванием еще во время ужина. Тошнота постепенно усиливается, сопровождаясь все более частой рвотой. Затем начинается бред.
Совпадение сроков недомогания с окончанием еды невольно наводило на мысли, что в пище (мясе убитых накануне птиц-носорогов) оказался какой-то яд. Майн Рид пишет: «Время от времени то один, то другой, не находя себе места, поднимался с земли и брел куда-то. Но и это не помогало. Тошнота, то и дело пере ходившая в рвоту, продолжалась, голова кружилась, а ноги так дрожали и подкашивались, что, сделав несколько шагов, человек в изнеможении падал, моля Бога о смерти, которая положила бы конец всем их страданиям».
Спасение пришло с рассветом. Наблюдательный малаец, волею судьбы оказавшийся в их компании, внимательно посмотрел вверх, на крону, и все понял: источник яда не пища, а приютившее их на ночь дерево. Это был печально известный среди местного населения анчар. Люди дышали его отравленными испарениями, а дым от продолжавшего гореть всю ночь костра лишь усиливал их действие.
В конце рассказа писатель как бы приоткрывает завесу над тем, что было общеизвестно в его времена о зеленом отравителе: «Кто из путешественников после того, как его судно избороздило все моря вокруг островов Малайского архипелага, умудрился бы не знать, что такое анчар! Пожалуй, в целом мире нет уголка, где бы люди не слыхали об этом дереве, отравляющем все живое своим ядовитым дыханием: даже трава, и та не растет под ним».
Нарисованная метким пером прозаика картина сродни пушкинской. Иначе и не могло быть. Майн Рид руководствовался аналогичными источниками: рассказами бывалых путешественников и очень похожими на них сообщениями тогдашних ученых. И те, и другие в ХVIII, а многие еще и в начале ХIХ века свято верили в необычайную ядовитость упаса. Тем более что само слово это по-малайски означает «яд».
Многие мифы рухнули, когда анчаром занялись серьезные исследователи. Первым точную характеристику его дал в 1804 году французский ботаник Лешено де ла Тур. А спустя три десятилетия с небольшим, в 1835 году, другой европейский ботаник, знаток яванской флоры Ц. Блюм (иногда пишут – Блюме) подробно описал его в своем научном атласе. И поместил в нем прекрасный рисунок анчара – настоящего, а не вымышленного, растущего прямо на кофейной плантации. Самое интересное, что под ним стоит живой человек без всякой тени страха на лице. Как будто это самое обыкновенное дерево. А на ветвях преспокойно сидят птицы и не падают вниз мертвыми, «жертвами яда», как утверждал еще Фёрш.
